РАПСИ в рубрике «Авторский взгляд» рассказывает об известных судебных процессах в истории Российской империи. В каждой статье рассматривается конкретное дело, цель — показать, как правовая система дореволюционной России сталкивалась с культурными, политическими и социальными вызовами, и как громкие процессы формировали общественное мнение и дальнейшую судебную практику.
Осенью 1870 года в Санкт-Петербурге разворачивалась история, знакомая домовладельцам всех эпох: квартирант съехал, а расчёт за проживание так и не был произведён полностью. Необычным было лишь социальное положение сторон: домовладельцем выступал генерал-майор Ш-к, а должником — крестьянин И-в. Этот спор, по существу своему банальный, замечателен как живой слепок с пореформенного столицы, в которой столкнулась старая сословная Россия и новая Россия юридического равенства, водопроводных труб и квартирных книжек.
Чтобы понять, что стояло за этим делом, необходимо представить себе Петербург того времени. К 1870 году столица Российской империи переживала стремительный рост. После отмены крепостного права в 1861 году тысячи бывших крепостных устремились в города в поисках лучшей доли. Петербург, с его бурно развивающейся промышленностью, притягивал крестьян со всей империи. По данным городских переписей, к концу столетия от 93 до 96 процентов петербуржцев арендовали жильё — лишь 3–5 процентов жили в собственных домах. Город был, по существу, вотчиной квартиросъёмщиков.
Для прибывших крестьян, однако, переезд в столицу не означал полного освобождения от сословных ограничений. Даже после реформы 1861 года крестьянин не мог свободно покинуть свою общину — без согласия сельского общества, подтверждавшего отсутствие недоимок по податям и задолженностей по повинностям, получить паспорт было практически невозможно. Тем не менее крестьяне находили способы перебраться в столицу, где они нанимались на фабрики и заводы, шли в услужение, занимались ремеслом или мелкой торговлей. Именно таким горожанином «нового типа» и был, по всей видимости, крестьянин И-в, снимавший квартиру в доме генерал-майора Ш-ка.
Сам факт того, что генерал-майор выступал в роли домовладельца, а не нанимателя, вполне типичен для Петербурга. Доходные дома принадлежали представителям самых разных сословий — от купцов и мещан до дворян и высших офицеров. К середине XIX века доля доходных домов среди всех строений города составляла около 80%. Владеть таким домом было весьма выгодно: средний процент доходности составлял около 8,5 процента от стоимости объекта, а в отдельных случаях доходил и до 15 — значительно больше, чем в других европейских столицах, где аналогичный показатель составлял всего 1–2 процента. Для отставного или находящегося в запасе генерала доходный дом был надёжным источником ренты.
Структура доходного дома того времени представляла собой своеобразную модель имперского общества в миниатюре. На «барском» этаже — как правило, втором — располагались роскошные квартиры для аристократов, высших офицеров и крупных чиновников с парадными и чёрными лестницами, каминами, анфиладами комнат. Выше жили чиновники средней руки, учителя, врачи. Верхние этажи и мансарды занимали студенты, отставные военные нижних чинов и представители богемы. В подвальных и полуподвальных помещениях ютилась беднота. Крестьянин И-в мог снимать квартиру на любом из этих уровней; сумма долга в 110 рублей 95 копеек — немалая, но и не огромная — указывает скорее на жильё скромного, но не нищенского уровня.
Особую роль в этом деле играла плата за воду, причитавшаяся отдельно от квартирной платы. И это не случайность, а отражение переломного момента в истории городского быта. Централизованное водоснабжение Петербурга появилось совсем недавно — в 1863 году, когда начало работу акционерное Общество Санкт-Петербургских водопроводов, устав которого Александр II утвердил ещё в 1858 году. До этого город, несмотря на обилие рек и каналов, снабжался водой архаичным способом: водовозы наполняли бочки прямо из Невы, Фонтанки и Мойки. Бочки были раскрашены в разные цвета — белые для питьевой воды из Невы, зелёные и жёлтые для хозяйственной воды из малых рек. Привозная вода была платной, а качество её оставляло желать лучшего.
К 1870 году водопроводом пользовались жители лишь левобережной части города — снабжение Петербургской (Петроградской) и Выборгской сторон, а также Васильевского острова началось только в 1873 году, с созданием нового акционерного общества. Подключение к водопроводу было удовольствием не из дешёвых, и домовладельцы, вложившиеся в водоснабжение, взимали с жильцов плату за пользование водой отдельно от квартирной платы. Именно этот раздельный учёт — за квартиру и за воду — и стал камнем преткновения в деле генерала против крестьянина.
Четвёртого сентября 1870 года поверенный генерала, — что примечательно, тоже крестьянин по сословной принадлежности, — В-в, обратился к мировому судье 8-го участка с иском о взыскании с И-ва 110 рублей 95 копеек. Сама фигура поверенного-крестьянина заслуживает отдельного внимания. То, что генерал-майор доверил ведение своих дел человеку из крестьянского сословия, свидетельствует о начавшемся размывании сословных барьеров — по крайней мере в сфере судопроизводства. Институт поверенных (представителей сторон в мировом суде) был открыт для всех сословий, и крестьяне, обладавшие практической сметкой и знанием городских порядков, нередко выступали в этой роли.
Мировой суд, куда было подано дело, — одно из главных детищ Великих реформ Александра II. 20 ноября 1864 года император подписал четыре законодательных акта, радикально изменивших судебную систему России: Учреждение судебных установлений, Уставы уголовного и гражданского судопроизводства и Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями. Целью реформы, как было сказано в высочайшем указе, было «водворить в России суд скорый, правый, милостивый и равный для всех подданных». Первые новые суды были открыты в 1866 году именно в Санкт-Петербурге — на торжественной церемонии присутствовал сам министр юстиции Дмитрий Замятнин.
Мировые судьи избирались всеми сословиями совокупно и утверждались правительством. Каждый мировой участок обслуживал определённую территорию города или уезда. Мировой судья — «власть единоличная», как определял закон, — рассматривал мелкие гражданские и уголовные дела, обеспечивая тот самый «скорый суд», о котором говорил император. Апелляционной инстанцией для мирового судьи служил мировой съезд — коллегиальное собрание мировых судей округа. Вся эта система существовала к моменту нашего дела всего четыре года — она была ещё юной, но уже действовала на удивление чётко.
Первое заседание по делу состоялось 7 сентября 1870 года — всего через три дня после подачи иска. Такая оперативность разительно отличалась от дореформенного судопроизводства, при котором разбирательство могло тянуться годами, а подсудимые нередко даже не видели судей — дела решались по бумагам, составленным канцелярией. Истец представил общую домовую книгу, в которой имелась расписка И-ва о получении квартирной книжки. Ответчик к разбору дела не явился.
Домовая книга была в дореволюционном Петербурге ключевым документом административно-полицейского учёта населения. Это был журнал, обычно содержавший девять граф: номер квартиры, откуда и когда жилец прибыл в дом, его фамилия, имя, отчество, звание, семейное положение, возраст, вероисповедание, род занятий и место службы, сведения об уплате сборов, паспортные данные, а также даты прибытия и выбытия. Домовладельцы обязаны были подавать в полицейский участок адресные листки при прибытии или выбытии жильца в течение 24 часов. Квартирная книжка, в свою очередь, была документом, фиксировавшим финансовые условия найма: размер платы, сроки и порядок расчётов. Она выдавалась жильцу на руки и служила своеобразным договором между ним и домовладельцем.
Мировой судья, имея перед собой домовую книгу с распиской ответчика, вынес заочное решение в пользу истца на всю сумму — 110 рублей 95 копеек. Институт заочного решения был предусмотрен статьями 145 и 146 Устава гражданского судопроизводства: в случае неявки ответчика, не просившего рассмотреть дело в его отсутствие, суд мог вынести решение без его участия. Однако закон предусматривал и механизм защиты прав отсутствующей стороны — право на подачу отзыва.
Тринадцатого сентября, через шесть дней после вынесения заочного решения, крестьянин И-в подал такой отзыв — процессуальный документ, позволявший пересмотреть заочное решение. И-в заявил, что не считает себя должником, и просил нового разбора дела. Сам факт подачи отзыва свидетельствует о том, что крестьянин знал свои процессуальные права и умел ими воспользоваться — знак того, что судебная реформа действительно приближала правосудие к простому человеку.
Двадцатого ноября дело слушалось повторно. На сей раз истец, представив расчётную книжку, скорректировал свои требования и просил взыскать за квартиру 96 рублей 15 копеек — уменьшив сумму по сравнению с первоначальным иском. Поверенный ответчика, некий Д-ч, выстроил линию защиты на двух аргументах. Во-первых, квартира была освобождена 27-го числа (судя по контексту — августа), а деньги за проживание уплачены по 15 августа. Во-вторых, и это был ключевой довод, при выезде домовладелец якобы обещал не взыскивать оставшуюся сумму — дескать, когда истец попросил об очищении квартиры, то обещал простить долг.
Однако была существенная проблема: никаких расписок об уплате денег у ответчика не имелось. Более того, сам И-в был неграмотен — квартирная книжка, находившаяся в его руках, не была им подписана именно по этой причине. Неграмотность И-ва — не исключение, а типичнейшая черта эпохи. По данным переписей, в 1860–1870-е годы значительная доля городского населения, особенно из числа бывших крестьян, не умела ни читать, ни писать. Судебная система должна была считаться с этим обстоятельством, и закон предусматривал, что документ, составленный для неграмотного лица и не подписанный им, мог тем не менее иметь юридическую силу, если было доказано, что он находился в руках этого лица и использовался им.
Мировой судья оказался перед классической дилеммой доказательственного права. С одной стороны — домовая и расчётная книги истца, составленные в надлежащем порядке и имеющие формальную силу. С другой — устные заявления ответчика и, как выразился судья, «счёты, записки и лоскутки домашних бумаг», представленные защитой.
Решение основывалось на чётком правиле, закреплённом в статье 472 Устава гражданского судопроизводства: подобные домашние записи «не составляют доказательства в пользу того, кем они были ведены или писаны». Иными словами, собственные записки нельзя использовать как доказательство в свою пользу — принцип, направленный против возможных злоупотреблений. Что же касается устного обещания генерала простить долг при выселении — оно не было подтверждено ничем, кроме слов самого должника. А новая судебная система, в отличие от старой, основанной на формальных доказательствах и канцелярской переписке, хотя и допускала устные показания, требовала их подкрепления иными доказательствами.
Квартирная книжка, хотя и не подписанная неграмотным жильцом, находилась в его руках и служила доказательством условий найма. Судья, опираясь на статьи 81, 105, 112 и 129 Устава гражданского судопроизводства, присудил 96 рублей 15 копеек за квартиру, но в остальной части иска — по бездоказательности — отказал.
Этот отказ в остальной части требований и стал предметом апелляционной жалобы, которую 18 декабря подал поверенный генерала В-в. Ситуация была парадоксальной: генерал формально выиграл дело, но обжаловал решение — уже как истец, считающий, что суд присудил ему недостаточно. В-в указал, что в представленной им книге значились не только деньги за квартиру, но и отдельная плата за пользование водой. Мировой судья, удовлетворив требование о квартплате, необоснованно проигнорировал расчёт за воду, отказав в этой части «по бездоказательности» — хотя доказательства находились в тех самых документах, которые были представлены суду.
Тридцатого января 1871 года мировой съезд рассмотрел дело. Коллегиальный судебный орган внимательно изучил доказательства и обнаружил то, что упустил мировой судья: в квартирной книжке, представленной самим ответчиком, наряду с расчётом за квартиру был обозначен и расчёт за воду. Более того — что особенно примечательно с точки зрения доказательственного права — итоговая сумма по книжке даже превышала ту, которую генерал с крестьянина взыскивал. Иск, таким образом, был доказан не только документами истца, но и документами ответчика.
На основании статьи 184 Устава гражданского судопроизводства решение мирового судьи было изменено: с И-ва взыскано 110 рублей 95 копеек в полном объёме, а также 10 рублей 10 копеек судебных издержек. Итого крестьянин должен был выплатить 121 рубль 5 копеек — сумму весьма ощутимую. Для сравнения: ежемесячный заработок фабричного рабочего в Петербурге в то время составлял 40–50 рублей, а учитель гимназии получал от 750 до 1500 рублей в год. Сто двадцать с лишним рублей — это два-три месячных заработка рабочего.
Процесс между генерал-майором и крестьянином, при всей его обыденности, примечателен несколькими обстоятельствами, каждое из которых отражает глубинные перемены, происходившие в пореформенной России.
Прежде всего — равенство перед законом. Несмотря на колоссальную разницу в социальном положении сторон, дело рассматривалось по общим правилам. Крестьянин имел право на представителя — и представитель у него был. Он мог подавать отзывы на заочные решения — и подал. Он участвовал в процессе на равных с генералом — и его аргументы были выслушаны и рассмотрены по существу. Примечательно и то, что поверенным генерала выступал другой крестьянин — В-в. В старой, дореформенной России такая ситуация была бы немыслима. Суд, в котором крестьянин представляет интересы генерала против другого крестьянина, — это и есть воплощение принципа, провозглашённого Александром II: суд «равный для всех подданных».
Далее — строгость доказательственного права. Мировой судья последовательно применял правила о допустимости и силе доказательств: домашние записи не могут служить доказательством в пользу их составителя (статья 472 Устава), а официальные книги — домовая, расчётная, квартирная — имеют доказательственную силу. Устные обещания без документального подтверждения судом не принимались.
Это была принципиально новая правовая культура, заменявшая прежнюю систему, в которой решения зависели от сословного положения сторон, связей и взяток. Теперь — только закон и доказательства.
Неграмотность как правовой фактор — ещё одна характерная черта дела. Крестьянин И-в не мог подписать квартирную книжку по неграмотности, но это не лишило документ юридической силы: книжка находилась в его руках и использовалась им, что суд счёл достаточным основанием для признания её действительной. Правовая система пореформенной России вынуждена была учитывать реальность, в которой значительная часть населения не владела грамотой, — и находила для этого юридические механизмы.
Наконец, работа апелляционной инстанции. Мировой съезд не просто формально проверил решение нижестоящего суда — он внимательно изучил доказательства и исправил упущение первой инстанции, обнаружив в документах то, что упустил мировой судья. Этот случай демонстрирует, что двухступенчатая система мировой юстиции действовала как задумывалось: если первая инстанция допускала ошибку, вторая её выявляла и исправляла. Принцип, заложенный реформаторами, работал.
Сумма, которую крестьянин задолжал генералу, была не так уж велика на фоне масштабов петербургской арендной экономики. Но за этим тривиальным спором стояло нечто куда более значительное: новая Россия, в которой и генерал, и крестьянин могли отстаивать свои права, опираясь на закон и доказательства, а не на сословные привилегии. Россия доходных домов и водопроводных труб, квартирных книжек и мировых судей — Россия, которая медленно, через тысячи подобных дел, училась быть правовым государством.
Андрей Кирхин
*Мнение редакции может не совпадать с мнением автора
*Стилистика, орфография и пунктуация публикации сохранена
