РАПСИ в рубрике «Авторский взгляд» рассказывает об известных судебных процессах в истории Российской империи. В каждой статье рассматривается конкретное дело, цель — показать, как правовая система дореволюционной России сталкивалась с культурными, политическими и социальными вызовами, и как громкие процессы формировали общественное мнение и дальнейшую судебную практику.
Подписка прислуги и «сокрытие» имущества
Тридцатого мая 1866 года судебный пристав, исполнявший решение, явился по указанному адресу. К-вой, хозяйки квартиры, дома не было. Пристав, действуя по букве закона, вручил повестку о её явке в семидневный срок — и одновременно, опасаясь, как заявил истец Х-в, что имущество может быть «сокрыто», обязал «бывшую при ея квартире прислугу» дать подписку о сохранении всего имущества в целости.
Эта сцена — едва ли не самая выразительная во всём деле. Представим себе петербургскую квартиру дворянки 1860-х годов: гостиная с тяжёлыми портьерами, рояль у стены, ломберный столик, портреты предков в позолоченных рамах, фарфор в горке. И в эту квартиру входит судебный пристав в форменном кафтане с тростью — должность пристава, установленная Учреждением судебных установлений 1864 года, была новой, и форма для приставов утверждена особо. Хозяйки нет. Прислуга — горничная, может быть, кухарка — должна расписаться в том, что отвечает за сохранность барского добра. Подписка прислуги, очевидно неграмотной или малограмотной, ставила её в положение фактического депозитария — хранителя по принуждению, с угрозой ответственности за пропажу. Юридически это было сомнительно: прислуга не была стороной в деле и не могла принимать на себя обязательств такого рода без согласия хозяйки.
Пристав, видимо, и сам это понимал, поскольку немедленно донёс мировому судье о возникших затруднениях, особо указав: «К-вы, мужъ и жена, живутъ на разныхъ квартирахъ» и «мужъ-же ея, К-въ, не представилъ доказательствъ о принадлежности ему имущества, находящагося въ квартире жены его». На основании этого донесения мировой судья приостановил арест.
Раздельная жизнь супругов и нравы эпохи
Самостоятельное жительство супругов — обстоятельство, на котором стоит задержаться, ибо оно кидает свет на семейные нравы пореформенного дворянства. Развод в Российской империи был чрезвычайно затруднён. Бракоразводные дела находились в ведении духовных консисторий, и брак мог быть расторгнут только по узкому кругу причин: прелюбодеяние одного из супругов, доказанная неспособность к супружеской жизни, без вести отсутствие в течение пяти лет, ссылка в каторгу или в Сибирь с лишением всех прав состояния. Получение развода — даже при очевидных основаниях — растягивалось на годы, требовало больших расходов на адвокатов, духовных взяток, и часто завершалось ничем.
Отсюда — широко распространённая в дворянстве практика так называемого «разъезда»: супруги, не разводясь формально, разъезжались по разным квартирам, по разным городам, иногда — по разным странам. Юридически они оставались мужем и женой со всеми вытекающими имущественными последствиями; фактически — давно жили каждый своей жизнью. Этот феномен подробно описан и в литературе той эпохи (достаточно вспомнить Анну Каренину, для которой развод был именно такой почти неразрешимой бюрократической задачей), и в публицистике; «Голос», «Биржевые ведомости», «Санкт-Петербургские ведомости» 1860-х годов полны намёков на семьи, живущие порознь.
К-вы, по всей видимости, принадлежали к этой обширной категории номинально женатых, фактически разъехавшихся супругов. И в их случае разъезд имел вполне конкретную имущественную выгоду: вещи, находящиеся в квартире супруги, не могли быть автоматически признаны имуществом мужа.
Рояль за полторы тысячи рублей
Когда пристав в начале июня снова приступил к описи и Х-в с К-вым в один голос указали на находившееся у К-вой движимое имущество, попечитель А-ский это имущество собственностью К-ва не признал. Тогда-то и появилась в деле та вещь, ради которой стоит вспомнить эту тяжбу спустя полтора века: рояль ценою в 1500 рублей, «по счету заплаченный не женою его, а имъ самимъ».
Полторы тысячи рублей за рояль в 1866 году — сумма очень значительная. Для сравнения: рабочий-фабричный в Петербурге зарабатывал в это время 12–20 рублей в месяц, прислуга в столичной квартире — 4–8 рублей, бутылка шампанского в трактире средней руки стоила 3 рубля, ложа в Большом театре на сезон — 600 рублей, приличная квартира — 30–60 рублей в месяц. Полторы тысячи — это годовое содержание небогатого дворянского семейства, цена пары хороших экипажных лошадей вместе с упряжью, или половина приличного выезда с каретой и кучером.
За такую сумму в Петербурге 1860-х годов можно было приобрести инструмент превосходной работы — например, кабинетный рояль фабрики Якоба Беккера, основанной в 1841 году и к этому времени уже завоевавшей репутацию первого русского фортепианного производителя; беккеровские инструменты использовались в Петербургской консерватории, открытой Антоном Григорьевичем Рубинштейном в 1862 году. Конкурировали с Беккером петербургская фабрика Карла Шрёдера, основанная ещё в 1818 году, и фабрика Дидерихса. Из иностранных инструментов в моде были венские рояли Бёзендорфера и берлинские Бехштейна.
Появление рояля в обстановке квартиры было непременной приметой образованного класса. После открытия консерватории и создания Русского музыкального общества в 1859 году великой княгиней Еленой Павловной, домашнее музицирование сделалось обязательной частью светской жизни. Барышни играли на инструменте, гости пели романсы Глинки, Алябьева, молодого Чайковского — его Первая симфония писалась как раз в 1866 году. Рояль был и предметом гордости, и капиталовложением, и приданым.
В нашем деле обстоятельство, что рояль «по счету заплаченный не женою, а имъ самимъ», то есть К-вым, имело ключевое юридическое значение. По правилам Свода законов, факт оплаты вещи мужем не обязательно означал, что вещь становилась его собственностью — она могла быть подарком жене, что для имущества между супругами было самостоятельным правовым основанием. Спор о том, дарилось ли имущество либо приобреталось мужем для себя, разрешался по совокупности обстоятельств — кто пользовался вещью, как она учитывалась в семейных бумагах, как обращался с ней даритель. Сам по себе счёт, выписанный на имя мужа, ничего не доказывал — счёт ведь часто и выписывался на имя плательщика, а не одариваемого.
Именно поэтому мировой судья в определении от 10 июля 1866 года повёл себя в высшей степени осмотрительно. Тяжбу о принадлежности рояля он не решал сам, а предоставил К-ву разрешить её с А-ским — то есть, по существу, направил их в окружной суд, ибо ценность спорного предмета превышала пределы мировой подсудности. До разрешения же спора пристав должен был принять меры к охранению рояля, а если Х-в согласится принять рояль в обеспечение своей претензии, то с остального имущества К-вой арест мог быть снят.
Решение это - юридически безупречно. Оно соответствовало основополагающему принципу, выраженному в статье 893 Устава гражданского судопроизводства: при возникновении спора о праве собственности на арестованное имущество спор подлежал разрешению в порядке самостоятельного искового производства, а не в порядке исполнительного.
Сомнение Х-ва и хитрость закона
Истец, однако, проявил то самое разумное недоверие, которое отличает практичного кредитора. Х-в заявил, что «рояля на обезпеченіе его взысканія мало, потому что онъ не знаетъ его д йствительной стоимости и того, пойдетъ-ли онъ въ продаж за 500 руб».
Сомнение это было вполне основательным. На бумаге рояль стоил 1500 рублей; на публичных торгах, куда поступало имущество, описанное и проданное по исполнительному листу, цены опускались часто до четверти и менее. Музыкальные инструменты при том оценивались с большим разбросом — состояние молоточкового механизма, дек, струнной фурнитуры могло снижать цену до неузнаваемости. Кроме того, на торгах по делам частных лиц редко появлялись настоящие покупатели музыкальных инструментов; чаще шли перекупщики и ростовщики, скупавшие вещи за гроши для последующей перепродажи.
Эта неуверенность кредитора в реальной стоимости предмета обеспечения — обыденнейшая черта взысканий по русскому праву XIX века. Многие современники, среди них и юристы, и публицисты, указывали на пороки системы публичных торгов: оценки производились произвольно, торги назначались в неудобное время, объявления печатались в малотиражных «Сенатских ведомостях», куда заглядывали лишь профессиональные скупщики. Реформирование исполнительного производства тянулось весь конец XIX века и не было доведено до конца к 1917 году.
Мировой съезд и вопрос о подсудности
Делу не было дано, однако, тихо угаснуть. Попечитель А-ский подал жалобу в мировой съезд — апелляционную инстанцию, состоявшую по статье 51 Учреждения судебных установлений из всех участковых и почётных мировых судей округа, избиравших из своей среды председателя на трёхлетний срок.
Заседание съезда 4 июля 1866 года — то есть менее чем через три недели после подачи жалобы, что показывает, как быстро на первых порах работала новая судебная машина, — рассматривало два вопроса. Первый касался того, к подсудности какого мирового судьи относились действия пристава по аресту имущества. Здесь съезд сослался на статью 160 Устава гражданского судопроизводства, согласно которой все меры, возникающие по исполнению решения, подлежали разрешению того мирового судьи, в участке которого производилось исполнение. Поскольку имущество находилось у К-вой, в её квартире, а квартира эта располагалась в первом, а не во втором участке, постольку и жалоба на действия пристава должна была рассматриваться мировым судьёй первого участка.
Это процессуальное соображение — на первый взгляд формальное — имело глубокий смысл. Привязка обжалования к месту совершения исполнительных действий обеспечивала единство судебного надзора над приставом и предотвращала параллельное рассмотрение одного и того же вопроса разными судьями. Съезд, отменив решение мирового судьи второго участка по этому пункту, предоставил А-скому право обратиться с жалобой по принадлежности.
Второй вопрос касался противоречия между двумя исполнительными листами — первым, выданным об обеспечении иска, и вторым, выданным о взыскании присуждённой суммы. Здесь съезд признал действия мирового судьи вполне правильными: первый лист (об обеспечении) был естественным образом поглощён вторым (о взыскании), поскольку второй был выдан по делу, решённому по существу, и поэтому первый утратил самостоятельное значение. Жалоба А-ского в этой части была оставлена без уважения.
Итоги дела и его историческое место
Чем же кончилось всё это? Источник, к сожалению, обрывается на решении мирового съезда. Дальнейшая судьба тяжбы о принадлежности рояля, переданная в окружной суд, нам неизвестна. Можно лишь предположить — на основании общей практики того времени, — что дело либо тянулось ещё месяцами, либо завершилось мировым соглашением: чаще всего стороны в подобных случаях договаривались, что должник уплачивает кредитору половину или треть суммы немедленно, а остаток рассрочивается.
Что же остаётся нам, оглядывающимся на эту историю с дистанции в полтораста лет?
Прежде всего — поразительная свежесть юридической работы, проявленная в этом деле. Мировой судья 2-го участка, человек, чьего имени мы даже не знаем, разобрался с чрезвычайно непростой комбинацией исков, исполнительного производства, имущественного спора и вопросов компетенции — и притом разобрался по-настоящему юридически грамотно. Мировой съезд показал, что и апелляционная инстанция работает быстро и по существу. Это была работа суда, ещё не утомлённого рутиной, ещё хранящего в себе тот заряд, который дала ему реформа 20 ноября 1864 года.
Во-вторых — дело наглядно показывает, как новый суд, унаследовавший от Запада состязательный процесс и принцип равенства сторон, столкнулся с густой и плотной материей русской дореволюционной семьи и имущественных отношений. Жена под попечительством, муж, живущий отдельно, рояль, оплаченный мужем, но стоящий в квартире жены, прислуга, дающая подписку приставу, — всё это требовало от молодой юстиции умения видеть человеческие обстоятельства за бумажными формами.
В-третьих — за казённым изложением дела проступает живая правда той эпохи. Шестидесятые годы XIX века не были для русского образованного общества временем благоденствия. Только что — 4 апреля 1866 года — в Летнем саду Дмитрий Каракозов выстрелил в Александра II. Только что — в феврале — закрыли «Современник» Некрасова. Польское восстание было подавлено три года назад, выкупная операция шла трудно, в либеральной печати спорили о новой школе и о женском вопросе. И на фоне этих больших движений шла обыкновенная жизнь — с долгами по векселям, с разъезжавшимися супругами, с роялями фирмы Беккер или Шрёдер, ради которых судебные приставы пешком ходили из одного петербургского участка в другой, разыскивая имущество, обещанное должником и оспариваемое попечителем.
Среди тысяч подобных дел, рассмотренных мировыми судами Российской империи в первые десятилетия их существования, дело Х-ва против К-ва — одно из самых ранних и, может быть, поэтому особенно поучительных. Оно напоминает, что великие правовые реформы делаются не в манифестах и не в кодексах, а в этих будничных тяжбах, в которых живая человеческая жизнь — с её хитростями, увёртками, страстями и просто бедой — встречается с холодной логикой закона. И от того, как именно происходит эта встреча, зависит в конечном счёте больше, чем от любого торжественного открытия в Сенатском зале.
Андрей Кирхин
*Мнение редакции может не совпадать с мнением автора
